Глубокий грязно-коричневый boue de Paris — «парижская грязь» — пользовался огромным спросом во второй половине XVIII века. Имя оттенка родилось из суровой реальности, которую позже запечатлел Мерсье в «Картинах Парижа»: узкие улицы столицы утопали в жиже из дождевой воды, конского навоза и бытовых отходов. Летящие из-под колес карет брызги были неизбежной частью пейзажа.
В 1781 году маркиз де Сад, находясь в заточении в Венсенском замке, просил жену прислать ему костюм «цвета парижской грязи» с серебряной отделкой. Наряды аналогичного окраса заказывала у своей портнихи и Мария-Антуанетта. У тренда имелась и практическая сторона: на темно-коричневой ткани уличная слякоть оставалась незаметной.
Вместе с французской грязью признание завоевала английская копоть. На волне англомании популярный журнал 1786 года сообщал: «Костюмы цвета сажи из лондонских дымоходов — последний писк парижской моды». Сложный темно-серый, дымчатый тон символизировал индустриальный дух окутанной туманами британской столицы. Шить рединготы и прогулочные платья такого окраса считалось верхом изящества.
Кульминацией урбанистических трендов стал колер, рожденный катастрофой. В июне 1781 года пожар уничтожил здание Парижской оперы в Пале-Рояле. Трагедию, которую тут же запечатлел на холстах Гюбер Робер, потрясенные горожане наблюдали всю ночь. Местные щеголи мгновенно превратили бедствие в хайп: красильщики выпустили ткань «сгоревшая Опера». Это был глубокий терракотово-бурый оттенок с налетом копоти, напоминающий обугленные перекрытия театра. В пару к нему появились «пламя» и «дым Оперы». Облачиться в такие одежды означало продемонстрировать знание главных новостей дня и сопричастность к утрате.